Анкот – величайшее хранилище знаний, собранных со всего Нокта и даже за его пределами. Город-академия где новым душам помогают освоиться в “мире-после-жизни». Анкот соединяет в себе практичность и величественность. Все в нем выполнено из песчаника, отполированного до зеркальной гладкости. Колонны из цельных кусков породы удерживают одно из главных достояний города – Купол Санкира. Он не очень глубокий, даже похож на перевернутое блюдце и не имеет шпиля, однако это самый большой купол во всем Нокте, даже Анатраксие кристальные своды не могут соперничать с размерами Анкотского исполина. Впрочем, ценится он не только из-за размера: его крыша собирает свет Леориса и освещает расположившуюся под ней Великую библиотеку яркостью миллиона свечей. В ней собрано все: книги, свитки, манускрипты, глиняные таблички, и даже подлинные предметы искусства: картины, статуи, гравюры – все что поможет новой душе узнать о Нокте и проникнуться его естеством.

Но вернемся к действительно интересной части Анкотской архитектуры.

Каждый, побывавший в городе-академии, даже самый простой человек, с восхищением будет вспоминать купола, колонны, мосты через реку, переливающуюся светом душ,  фонтаны, но не каждый вспомнит зал Правителей. Вход в него как будто спрятан в витиеватых проходах главного здания, только парочка масляных ламп освещают маленькую арку – проход в темный длинный зал без окон и дверей, без единого факела или кристалла освещения. Самое драгоценное в этом, словно забытом закутке, это изображение всех прошлых правителей, своего рода “гробница Ноктийских владык”, как выразились бы живые.

Зал насчитывает двадцать статуй, каждая из которых уникальна: ни один материал в скульптурах не встречается дважды, каждая имеет свой стиль и степень детализации, иногда кажется, что ты стоишь подле живого человека, обращенного в камень.  Причина:  ни для кого не секрет, каждую статую создавал разный мастер, этой великой чести не удостаивали дважды никого. 

Все изваяния создаются еще при жизни правителей, но устанавливаются они только после смерти. Данную традицию начал ещё Алагар, он хотел увековечить память о первом правителе — Гал-Санкире и в уже строящемся Анкоте приказал выделить длинный зал, без окон и с единственным входом, в котором и установил первую скульптуру. Традиция прижилась и после смерти самого Алагара в зале было установлено его собственное изображение – обсидиановая статуя по правую руку от первого правителя. В одной руке, прямо рядом с сердцем, у него горит ярко-оранжевое пламя, а в другой он держит скрижаль с выгравированными словами “Строю, очищаю, возрождаю”. Эти слова впоследствии стали девизом города.

 Поэт Ирилио в своей оде четырнадцатому правителю Ноктийскому – Фаргасу Абриаданскому Повелителю пожаров писал:

Кроется дар Алагара в тени холодных колонн – 
Это не вис и не сила, не молот, не лира, а бремя забытых времён.
Тринадцать великих изваяний память о прошлом несут,
В каменных руках они наш свет берегут.
О мой правитель, однажды их пополнишь их ряды
Какой же свет принесешь в общие покои ты .

Однако в конечный вариант оды эти строки не вошли, мы знаем о них только благодаря тому, что Ирилио потерял дневник с записями в одной из многочисленных драк, которые он устраивал, читая людям свои саркастические стихи. 

Несмотря на всю пылкость и юность, Ирилио понимал всю ценность таких исторических памятников. Если отбросить юношеское стремление задеть одного из самых жестоких правителей, останется интересная деталь – риторический вопрос, если уж быть точным. “Что же ты, дорогой мой правитель, принес нам, обычным людям, благодаря чему тебя запомнят?”, вопрос сложный и важный, без сомнений. И великие мастера тихо нашептывают нам ответ.  

 Каждая из статуй так или иначе держит горящее пламя. У мраморной статуи Гал-Санкира в аккуратных сложенных лодочкой руках горит ярко-желтое пламя, стоит заметить, что это самое детальное изображение первого правителя сохранившееся в Нокте. Примечательно, что статуя в Анкоте разительно отличается от всех других его изображений – только в темных сводах зала Правителей он изображен без оружия и брони, не в героической позе завоевателя, без шкур чудовищ или сокровищ под ногами. Он запечатлен в обычной одежде, которую мог носить в момент тихого одиночества, лишь устремленный в сторону входа, взгляд выдаёт могущественного человека, объединившего всю землю под одним началом. 

Статуя Милисена – четвертого правителя, сделана из цельного куска редчайшей жеоды с вулканов Ригбис. Выступающие части тела: руки, лицо, верхняя часть шеи – высечены из белого кристалла, в то время как броня, накидка и капюшон из породы. Примечательно, что в породе есть и следы металла, они небольшими струйками словно жидкость повторяют изгибы ткани. В ногах у владыки расположена змейка маленьких плиточек, миниатюра стены тысячи ликов. Милисен запечатлен в гордой позе, туловище напряжено, одна рука лежит на длинном мече в ножнах, другая же расслабленно держит светло-алое пламя на уровне плеч. Взор четвертого правителя напоминает взгляд отца на сына-непоседу, он старается сохранить строгость, но в глазах только тепло и любовь.  

В первой неизданной редакции атласа-путеводителя Юрасы Линта было несколько дополнительных глав, посвященных Анкоту и его окрестностям. Юраса была истинным ценителем архитектуры – ее самобытный талант описывать даже самые причудливые изразцы просто и грациозно мог вдохновить закостенелых домоседов на путешествия, а пресытившимся красотами больших городов предложить новые места, которые смогут заново взбудоражить душу. Именно благодаря алталсу-путеводителю Юрасы Анкот получил прозвище “первое святилище”, что до сих пор надежно укоренилось в умах людей .

 В неизданной редакции нас интересует один небольшой отрывок: “… Грот прошлых владык надежно укрыт от глаз, только тонкие отголоски мерцающего пламени зазывают внутрь. Стоя под будто живыми взорами каменных изваяний ощущаешь их мощь, их амбиции, их желания, все это переполняет сердце восторгом и вожделением. Усиливает эффект и то, что в зале правителей практически нет освещения. Снаружи не проникает ни капли света, только огонь в руках статуй освещает холодные стены и пол, недвижимые лица. Пламя, как символ власти в руках каждого владыки, имеет свой неповторимый оттенок. Стоит лишь немного приглядеться и огонь в руках Милисена становится алым, а острые черты Аскалиона начинают освещать кроваво-красное пламя. Только ради этого феномена стоит посетить зал Правителей” 

Юраса описывала пламя как символ власти, однако это достаточно бедное и скудное определение. Безусловно это самый простой ответ, но создатели вложили в это немного более глубокий смысл. 

Мне кажется, что стоит привести строки Килиана Солумна:

Пламя клокочущее, 
Пламя стрекочущее
 Расскажи мне свой секрет:
 Алый для вершителей?
 Янтарный для властителей?
 Дай же мне ответ!

Все верно, дорогой читатель, Килиан дает нам прямой ответ – мастера продумали не просто внешний вид правителя, дополняя его деталями, которые могут рассказать о жизни или о деянии, они копнули глубже в поисках элементов, что смогут найти отражение в сознании человека – ассоциации. Алый вряд ли будет оттенком распустившихся цветов, если их нет на скульптуре, если еще и в довершение владыка изображен в грозной позе, с оружием в руках, алый будет означать только одно – пролитую кровь. Уточнить, пролита ли кровь своего народа или врага, смогут только остальные детали. Тоже самое и со всеми другими оттенками пламени в зале. 

Поза правителя, материал из которого изготовлена статуя, цвет пламени – все это зашифрованные символы, которые сложенные вместе смогут рассказать о самом владыке и даже немного о его правлении. Возможно первые мастера хотели сохранить знания без использования букв, чтобы любой человек смог интуитивно понять смысл и ни изменение языка, ни потеря знаний или записей были не страшны. Зал Правителей своего рода “библиотека”, которая хранит знания только не при помощи букв и цифр, а при помощи ассоциаций и восприятия. Материалы использованные для изваяний в отличие от книг способны пережить и пожар и потоп, даже когда сгниет и истлеет последняя страница в Великой библиотеке, когда обратится прахом последняя мысль, записанная человеком, статуи в Зале правителей будут незыблемо стоять. Любой кто когда-либо попадет в зал сможет прочесть на ликах историю Нокта.

Да, дорогой читатель, ты верно можешь подумать, что используемые ассоциативные ряды не однозначны и тут будешь абсолютно прав. Человек – создание с гибким разумом и восприятием, он может осознавать всю бескрайность вселенной, но не будет способен даже записать свою мысль. Зал Правителей скорее история о восприятии человеком мира, нежели букварь с картинками. 

На этом, дорогой читатель, я закончу свое повествование. В следующий раз, совершая поход в Анкот, навести небольшой темный зал в лабиринте коридоров и лестниц, и позволь холодному камню и теплому пламени рассказать тебе свою историю. 

Откройте любой учебник по истории, утвержденный великоумными мужами нашей Академии, и вы прочтете сказку, достойную лишь того, чтобы пугать непослушных детей перед сном.

«Корнус Силей, пятнадцатый ноктийский правитель, обезумевший от жажды крови и ненависти к собственной семье, обратил жену и дочерей в Билитэйского левиафана, когда на войне с Юрдусом требовался решительный перелом».

Простите мне мой старческий снобизм, но какая же это восхитительная, удобная чушь! Академикам так легко лепить монстров из тех, чей масштаб им не дано постичь. Теперь же давайте отложим эти пыльные басни и заглянем в лицо фактам.

Силей принял бремя власти после Фаргаса Абриаданского. Фаргаса в народе прозвали «Повелителем пожаров» и «Повелителем рудников» далеко не за светлый нрав – почти всех неугодных при нем сжигали или отправляли гнить под землю. Силей же, обладая куда более тонким умом, понимал: народ устал от тяжелой длани и крови. Все свое правление он отчаянно пытался зашить раны Нокта, решая конфликты миром.

Когда рудники, переполненные бывшими заговорщиками, прознали о смерти Фаргаса, вспыхнули бунты. Осужденные бежали, убивая надсмотрщиков. И что же сделал наш «жестокий тиран» Силей? Он не утопил восстание в крови. Он превратил рудники из сырых могил в места оплачиваемой работы. Несправедливо осужденным даровали свободу, а семьям, лишенным титулов — вернули честные имена. После дополнительных расследований и повторных судов, конечно. 

Чувствуете? Образ безумного садиста уже начинает трещать по швам. Но пойдем дальше.

Его семья. Жена Теобиния происходила из Великого охотничьего Дома Моробэев. Как и любой представитель этой крови, она никогда не была послушной тенью своего мужа. Воинственная, свирепая охотница, чье сердце не знало ни страха, ни покорности. Их дочери, Лира и Тея, переняли характер матери от первого до последнего вздоха.

Вы думаете, я преувеличиваю ее дикость ради красного словца? Тогда позвольте мне привести не поэму и не хвалебную оду, а сухой хозяйственный документ. Это докладная записка старшего конюха Омиджена, обнаруженная мной среди пыльных счетов за овес и подковы.

«Господину интенданту двора. Доношу до вашего сведения, что агилкан госпожи Теобинии, ездовой волк по кличке Всполох, в щепки разнес укрепленный дубовый денник. Трое моих младших конюхов, возомнив, что способны управиться со зверем Моробэев так же, как с крупной сторожевой собакой, попытались загнать его в стойло. Итог их самонадеянности таков: все трое в лазарете с рваными ранами, а Всполох, вырвавшись в главный коридор, растерзал четырех лучших скаковых лошадей.

Зверь не подпускал к себе никого, пока госпожа Теобиния не изволила спуститься лично. Одним лишь коротким, гортанным окриком она заставила окровавленного монстра припасть брюхом к земле у ее ног. Прошу выделить средства на ремонт конюшен Омиджена и нижайше умоляю: пусть впредь эту тварь кормит и седлает только сама госпожа».

На Советах Граней Теобиния неизменно восседала подле мужа. Один лишь ее взгляд заставлял высших сановников давиться собственными словами, когда они пытались навязать Силею свою волю. Впрочем, их покорность легко понять: никому из вельмож не улыбалась перспектива испытать на себе гнев Дома, чьи клинки – единственное, что удерживало Великих чудовищ от уничтожения внутреннего моря и торговых путей. 

Взгляните на эту чудом уцелевшую выдержку из личного дневника Моргуса, Грани Щедрости:

«Эта волчица, Теобиния, снова не дала нам отговорить Силея от его нелепых идей о смягчении наказаний. Послы Юрдуса всё чаще трутся у наших дверей, и их речи ясно выдают истинные мотивы. Но Силей принимает их с распростертыми объятиями, говорит о мире! Эти стервятники пришли, чтобы надеть на нас ошейники. Для них Нокт – грязь под ногтями, бессловесная рабочая сила. Глупая волчица! Если бы она не стерегла спину Силея, оскалив клыки, мы бы уже давно начали подготовку к войне».

В истории так случается непозволительно часто: когда сильные выбирают милосердие, шакалы видят в этом лишь слабость. Вскоре, как Моргус и предполагал, разгорелся конфликт. Воины Юрдуса прорвали оборону проходов Асиктай и наводнили Нокт своими знаменами. Силей был загнан в угол. Его связь с духом Нокта не была такой же разрушительной, как у его предшественников. Он не мог вызывать огненные бури щелчком пальцев или поднимать приливы выше астрономических башен. Его дар был иным: он умел наделять силой других, напитывая своих воинов чистой энергией Нокта. Но перед бесчисленной ордой этого было ничтожно мало.

Тогда-то и был сделан тот самый отчаянный шаг. Силей понял, что не может больше разделять силу по крупицам. Ему нужно было объединить разумы и души, чтобы создать сосуд, способный вместить всё, что могло отдать сердце Нокта.

Так родился Билитэйский левиафан.

К моему огромному сожалению, в архивах нет точных записей о том, как именно это бремя пало на его семью. Но, зная кровь Дома Моробэев, я готов рискнуть своей репутацией: Теобиния не была жертвой. Волчица сама предложила себя в качестве ядра для этой всесокрушающей мощи, чтобы защитить свой дом.

А вот и доказательство того, что ритуал требовал добровольной отдачи жизней. Это письмо солдата Юдара Полукса, одного из личных стражей Силея:

«Дорогая семья, высылаю вам все деньги, что успел скопить. Прошу, бегите в Афосет, подальше от проходов и от этой проклятой войны. Не скупитесь на лошадей. Несколько лучших воинов, даже мой командир, что лично охранял владыку Силея, пропали. Из личной гвардии не хватает уже десятерых. Я всем сердцем надеюсь, что они не сбежали, ведь такой поступок недостоин нашей чести».

И следом – последняя записка, которую получила его жена:

«Любовь и жизнь моя. На сердце легко. Командир не сбежал. Он отдал себя ради великой цели. Меня ждет тот же путь. Поцелуй от меня детей. Надеюсь, я вернусь, когда всё закончится».

Точно такие же прощальные письма отправили еще несколько гвардейцев. Картина складывается пугающе ясная. Билитэйский левиафан был сотворен в тот самый миг, когда враг уже ломал ворота столицы. Добровольная жертва преданной стражи стала топливом, а несгибаемая воля Теобинии и её дочерей – разумом чудовища.

И вот, мой дорогой читатель, вам всё равно продолжают вдалбливать миф о сумасшедшем тиране. А теперь поднимите глаза. Посмотрите на гигантский костяной череп, в тени которого ныне копошится целый город. Посмотрите и задайте себе вопрос, который почему-то не приходит в пустые головы седовласых профессоров: если Силей упивался жестокостью, зачем он уничтожил своё непобедимое оружие сразу же после победы? Почему он не направил левиафана на земли Юрдуса, чтобы стереть захватчиков в пыль? Почему сам не подчинил себе Юрдус?

Зачем владыке, обретшему абсолютную силу, своими руками отнимать жизнь у спасителя на Мысе последнего прощания, а затем медленно гнить там, на холодных камнях, словно побитый пес? Записи гласят, что верные слуги приносили ему еду и воду, но Силей угасал, потому что в костре его души осталась только серая зола. Левиафан не был просто оружием. Силей убил его, чтобы освободить истерзанные души своей семьи, запертые в чудовищном теле и позволить тому, что осталось вернуться в Реку Душ.

А если вы всё ещё сомневаетесь, просто вслушайтесь в имя, которое правитель дал этому существу. Имя, которое он шептал на мысе до самой своей смерти.

Билитэя.

ТеоБиния. Лира. Тэя.

Оно буквально сложено из имен тех, кого он любил больше жизни. Подвиг Силея и его семьи был настолько страшен и неподъемен для понимания обывателя, что история трусливо предпочла назвать его безумием.